Электронная библиотека

в нем с художественно-поэтической стихией его души и весь насквозь

проникался ею. При этом его уму была в сильной степени присуща ирония, - но

не едкая ирония скептицизма и не злая насмешка отрицания, а как свойство,

нередко встречаемое в умах особенно крепких, всесторонних и зорких, от

которых не ускользают, рядом с важными и несомненными, комические и

двусмысленные черты явлений. В иронии Тютчева не было ничего грубого,

желчного и оскорбительного, она была всегда остра, игрива, изящна и

особенно тонко задевала замашки и обольщения человеческого самолюбия.

Конечно, при таком свойстве ума не могли же иначе, как в ироническом свете,

представляться ему и самолюбивые поползновения его собственной личности,

если они только когда-нибудь возникали.

Но кроме того, его я уничтожалось и подавлялось в нем, как мы уже

сказали, сознанием недосягаемой высоты христианского идеала и своей

неспособности к напряжению и усилию. Потому, что рядом с его, так сказать,

бескорыстною, безличною жизнью мысли была другая область, где обретал он

самого себя всецело, где он жил только для себя, всей полнотой своей

личности. То была жизнь сердца, жизнь чувства, со всеми ее заблуждениями,

треволнениями, муками, поэзией, драмой страсти; жизнь, которой, впрочем, он

отдавался всякий раз не иначе как вследствие самого искреннего, внезапно

овладевшего им увлечения, - отдавался без умысла и без борьбы. Но она была

у него про себя, не была предметом похвальбы и ликования, всегда обращалась

для него в источник тоски и скорби и оставляла болезненный след в его душе.

Душа моя - элизиум теней,

Теней безмолвных, светлых и прекрасных,

Ни замыслам годины буйной сей,

Ни радостям, ни горю непричастных.

Душа моя - элизиум теней,

Что общего меж жизнью и тобой?..

Так высказывается он сам в своих стихах. Замыслы, радости и горе

годины не переставали однако ж занимать и тревожить его ум; страстные

увлечения сердца не ослабляли деятельности его философской мысли, но они

тем не менее вносили тягостное раздвоение в его бытие. Ничто не могло

омрачить в нем сознания правды. Немерцающий светоч ума и совести постоянно

разоблачал пред ним всю тьму противоречий между признаваемым, сочувственным

его душе, нравственным идеалом и жизнью; между возвышенными запросами и

ответом.

О, вещая душа моя,

О, сердце, полное тревоги,

О, как ты бьешься на пороге

Как бы двойного бытия!..

Этот крик сердечной боли, как бы невольно вырвавшийся из груди поэта,

разрешается через несколько строк воплем скорби и верующего смирения в

следующих стихах:

Пускай страдальческую грудь

Волнуют страсти роковые -

Душа готова, как Мария,

К ногам Христа навек прильнуть...

Самая способность смирения, этой силы очищающей, уже служит залогом

высших свойств его природы. Биографу Тютчева нет затем никакой надобности

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки